Monthly Archives: Июль 2015

Россия и ее тень: что мешает российской внешней политике быть успешной

Колонка для Московского Центра Карнеги

Каким видит Россия будущее своих отношений с Западом? Как далеко готов зайти Путин в длительной конфронтации, вплоть до бряцания ядерным оружием? «Мы хотим, чтобы нас уважали», – в один голос говорят представители и власти, и бизнеса в России. Но что это значит на практике? Можно ли вообще говорить о наличии у России внешнеполитического курса как внятной системы приоритетов, имеющих прикладное, а не идеологическое значение? Понять то, что движет российским руководством при принятии внешнеполитических решений – значит повысить эффективность диалога с Москвой.

Многие наблюдатели сходятся на том, что Путин перестал считать западных лидеров своими партнерами – теперь они стали геополитическими оппонентами. Действительно, по итогам полутора лет украинского кризиса складывается именно такое впечатление: российская элита нервничает из-за нарастающей изоляции и снижающихся шансов сохранить прежнюю, открытую Россию. Единственной и неизбежной перспективой кажется то, чего Кремль как бы не выбирал – закрытость и военная риторика вкупе с реальной конфронтацией. Запад, который мы считали другом, загнал нас в угол.

Однако так ли все однозначно? Анализируя современную, путинскую Россию, важно всегда помнить о четырех ключевых характеристиках системы выработки внешнеполитических решений.

Торжество гибкости

Первое – это опора во внешней политике на недостижимые стратегически цели, которые утрачивают прикладное значение и не дают сформулировать эффективный внешнеполитический курс. Россия хочет получить право вето на развертывание в Европе системы ПРО, способной перехватывать межконтинентальные ракеты, заменить НАТО на новый евразийский проект безопасности от Лиссабона до Владивостока, гарантировать свою геополитическую монополию на постсоветском пространстве. А еще получить право проводить внутреннюю политику в соответствии со своей историко-культурной самобытностью. И никакие стандарты нам не указ.

То, за что Россия сегодня борется с неистовой силой на мировой арене, является фантастическим сценарием, реализация которого невозможна в ближайшие два-три десятилетия как минимум. У России на сегодня нет ни ресурсов, ни авторитета, чтобы прочно завоевать и удержать то место в мире, в котором страна чувствовала бы себя относительно комфортно и безопасно.

Отсюда второе свойство – стратегия из-за недостижимости ее целей полностью вытесняется тактикой, что лишает внешнеполитический курс прочного внутреннего стержня, предсказуемости и ведет к гипергибкости. Сегодня мы можем отключить Украину от газа, а завтра подписать с ней газовый контракт на нерыночных условиях (январь 2006 года). Сегодня мы можем выкручивать руки европейским партнерам, чтобы запустить строительство «Южного потока», а завтра мы меняем его на совершенно непонятный «Турецкий поток», ведущий в итоге к тем же проблемам, что и «Южный» (требования Третьего энергопакета ЕС). Сегодня мы презентуем Россию как носителя традиционных ценностей и альтернативный западному ценностный ориентир в мире, а завтра мы проводим Олимпиаду так, как будто Россия – гармоничная часть цивилизованного развитого мира с единым ценностным видением.

Шатания от «мы – партнеры Запада» до «Запад – наш враг» сводят с ума специалистов по России. На практике мы видим, что стратегия подменяется адаптивной тактикой, основанной на том, чтобы перехитрить и переиграть в данной конкретной ситуации без учета долгосрочного контекста.

Два Запада

Проводимая Россией внешнеполитическая линия всегда конъюнктурна. Причина тут не только в природе путинского режима, с его ручным управлением и дефицитом институтов. Когда адаптивная тактика вытесняет стратегию, спектр внешнеполитических позиций внутри элиты становится очень широк. Стратегия задает жесткие рамки. Тактика допускает гибкость.

Генеральная линия внешней политики России максимально абстрактна: США – и партнер, и оппонент. Позиционирование России по отношению к внешним контрагентам становится только и исключительно относительным, но не абсолютным. Это означает раздвоение восприятия западных партнеров. Мы хотим с ними торговать и дружить, мы жаждем уважения и одновременно проклинаем их дьявола и возводим стены. Мы зазываем иностранных инвесторов, преследуя «иностранных агентов». Запад оказывается одновременно и партнером, и врагом – в зависимости от нашего чувства уязвимости. Чем выше у России ощущение уязвимости и слабости в том или ином вопросе, тем страшнее нам будет казаться Запад и его козни.

Отсутствие стратегической линии во внешней политике означает и неготовность России проявлять инициативу в отношениях с Западом. Мяч практически всегда на стороне США и Европы. Свое уникальное предложение мы сделали еще в 2006–2008 годах (единая ПРО, Хельсинки-2). И, очень быстро поняв, что с нами говорить на эти темы не хотят, ушли в глухую оборону. И пока «осада» в понимании Кремля не окончится, никто голову высовывать не станет. Даже Украина в Кремле видится как история, начатая Западом.

Геополитика – дело каждого

Еще одно свойство российской внешней политики – она все активнее заменяет собой внутреннюю. Геополитика стала делом каждого. Падение рубля – козни Запада, пожары в Сибири – поджоги прозападных провокаторов, бюджетный кризис в Новгородской области – виновато НАТО. Отношения с Западом становятся тонкой пленкой, покрывающей все сферы внутренней финансово-экономической и социально-политической жизни страны. Нет Путина – нет России, сказал как-то Вячеслав Володин. Нет конкуренции с Западом – нет внешней политики России. Запад – наше все, пусть хоть партнер, хоть враг.

Вытеснение внутренней повестки внешней (достаточно посмотреть, например, на то, как активно освещаются обстрелы Донецка на фоне почти полного молчания об обрушении казармы в Омске) неслучайно. Власти нужна внутриполитическая легитимация ее внешнеполитической деятельности как дополнительный аргумент в диалоге с Западом. Это не мы, Путин и Ко, против Запада, это народ такой. А народ ошибаться не может.

Одновременно и внутренняя повестка проникает все активнее во внешнюю: происходит идеологизация внешнеполитического курса. Изменилась стилистика официальных комментариев МИДа, пишущего риторикой чуть ли не Дмитрия Киселева. Традиционные ценности проникают уже не только на телеэкраны всей страны, но и становятся частью диалога с внешними игроками. Россия ищет идеологической поддержки в Европе, заигрывая с откровенными маргиналами. Нам так надо втянуть Европу в дискуссию о фашизме, чтобы тут же ткнуть в распятых мальчиков в Донбассе (ведь даже если его и не было, он мог бы быть!).

Две России

Но что же дает нам понимание того, что российская внешняя политика обладает всеми этими характеристиками? Как правильно строить диалог с Россией, которая требует невозможного и прикрывается идеологическими лозунгами, чувствуя себя все более уязвимой и несправедливо обыгранной на собственном поле? И вообще, главный вопрос – зачем Кремль ставит перед собой недостижимые стратегические цели, толкая себя в рабство волатильной и конъюнктурной тактики, ведущей к постоянному внешнеполитическому шторму?

К сожалению, глубокая системная причина нынешнего расклада состоит в том, что на уровне национального и элитного самосознания Россия не считает себя проигравшей стороной в холодной войне. Россия продолжает мыслить геополитическими и макроэкономическими потенциалами, которых у нее больше нет. Есть две России: одна реально существующая с ее объективными внешнеполитическими и внутренними возможностями и резервами. Вторая – призрак рухнувшего СССР. И это очень опасная ситуация. Потому что для гармонизации диалога с Россией требуется демонстрация уважения именно к этой второй России, которой больше нет, но которая прочно живет в головах ее правителей.

Когда Путин требует уважения – он просит признать наши нереальные для Запада стратегические цели состоятельными. Но Путин никогда не получит уважения к приоритетам рухнувшего монстра. Неготовность видеть слабости России и ее адекватный ресурсным возможностям потенциал закладывает основание для длительного противостояния с Западом. И оно непреодолимо, пока не рассеется мираж той несуществующей России, интересы которой отстаивает нынешняя российская элита.

Read more at: http://carnegie.ru/2015/07/28/ru-60859/idzg

Оставьте комментарий

Filed under Mes Articles

РОССИЯ ПЕРЕД ВЫЗОВАМИ ПОСТКРЫМСКОЙ РЕАЛЬНОСТИ

Анализ социально-политических рисков внутри России на среднесрочную перспективу для ПОЛИТКОМа

Геополитический кризис, падение мировых цен на нефть, санкции и обесценивание рубля создали комплекс последствий, негативно влияющих на уровень жизни населения России. Причем эти последствия являются как уже реализующимся, так и могут быть отложенными во времени.

Комплекс социальных рисков

Парадокс: телевизор против холодильника. На сегодня можно констатировать, что с финансовой точки зрения жизнь населения, особенно наиболее незащищенных слоев, стала заметно ухудшаться. Опрос ФОМ показывает, что половина опрошенных с начала года начала экономить на еде. Точно также как можно утверждать, что пока это не имеет очевидных политических последствий для власти: рейтинги стабильно высокие (или даже заметен рост рейтинга одобрения деятельности Владимира Путина до рекордных 89%). Этот дисбаланс носит, безусловно, временный характер, но вряд ли он будет ликвидирован в ближайшие годы. Момент, когда социальный дискомфорт и неуверенность в завтрашнем дне перерастет в политические требования – может наступить в среднесрочной перспективе, так как в краткосрочной будет продолжать действовать мобилизующий эффект «осажденной крепости».

До наступления этого момента можно ожидать роста числа локальных акций протеста социального характера (например, против отдельных реформ, как это было с реформой здравоохранения, в случае отмены привычных льгот (например, частичная отмена льгот пенсионерам в Московской области), против роста тарифов ЖКХ и т.д.). Подобные акции вряд ли будут носить массовый, общенациональный характер, но в случае остроты они способны войти в федеральную повестку дня.

Возможно появление и новых социальных раздражителей политического характера. Например, в отношении уровня жизни топ-менеджеров крупных госкорпораций. Антикорпоративный тренд может оказаться в числе политических запросов «снизу».

В случае преобразования социальных требований в политические неизбежно будет снижение рейтингов власти. В первую очередь это будет касаться рейтинга институтов: парламента, правительства, выборов, партии власти, системной оппозиции. Во вторую очередь это может потянуть за собой и снижение рейтинга Владимира Путина, хотя этот процесс будет носить длительный характер. Персона президента для многих россиян является «опорной», без нее существующая «картина мира» подвергнется серьезным испытаниям. Причем если в «докрымский» период россияне рассматривали возможность альтернатив Путину (хотя и не очень активно, рассчитывая, что эти альтернативы будут им предложены «сверху» и презентованы с помощью телевидения), то сейчас произошло сплочение вокруг лидера.

Основания для активизации системной оппозиции, прежде всего, КПРФ. Принятие государственных решений, проходящих через Госдуму может стать более политически конфликтным.

Посткрымская реальность: новая Россия в поисках себя

Отдельная группа рисков касается постепенного исчерпания консолидирующего эффекта от возвращения Крыма. 2014 год стал годом патриотического подъема в стране, сплочения общества вокруг президента. Реальная же оппозиция, и без того ослабленная в результате «консервативной волны», была вытеснена на периферию. Посткрымский эффект сам по себе является основой для набора рисков:

Накопление социальной агрессии, являющейся следствием военизированной медийной риторики, доминирующей в информационном пространстве (остающемся в значительной степени подконтрольным властям). Агрессия против Запада, «хунты» и фашистов в Украине, НАТО, «иностранных агентов», нарастание своеобразной новой «священной войны» против западной идеологии, западного вмешательства, богохульников и т.д. Эта агрессия будет искать своего выхода.

Кризис содержательного наполнения посткрымского общественного договора. На смену победной риторике возражения Крыма пришла патриотическая и воинствующая риторика патриотизма. Однако подобное замещение не может в полной мере и надолго заполнять содержание диалога власти и общества. Власть не может больше предлагать и докрымский «пакет»: стабильность, рост зарплат и пенсий. Она ограничена в продвижении антикоррупционной повестки (Кремль вынужден чаще вставать на защиту правительства, бюрократии, крупных компаний). Но как показывает июньский опрос «Левада-центра», 42% готовы отказаться от свободы слова и права свободно ездить за границу только при условии гарантированной нормальной зарплаты и приличной пенсии. А 49% относятся к подобной «сделке» отрицательно.

Патриотическая повестка при противопоставлении социальным требованиям стратегически проигрывает в том случае, если общество выходит из состояния «осажденной крепости». Пока что социальные претензии к власти никуда не исчезли, но «заглушены» доминированием в общественном сознании повестки, связанной с противостоянием Западу (причем как в геополитической, так и в морально-нравственной сферах) и украинскими событиями. Однако в случае ее исчерпания новой привлекательной для общества повестки у власти нет.

Стратегический тупик. Российская власть и до Крыма не могла в полной мере внятно формулировать свою стратегии во внутренней и внешней политике, а также свой экономический курс. После Крыма это стало еще сложнее. Отсутствие стратегического видения направления движения страны будет вести к непродуманным и плохо проработанным решениям, поспешности и конъюнктурности в выработке государственной политики.

В элитах продолжает существовать спрос на реформы (свидетельством этого являются заявления статусных экспертов, в том числе сделанные на Петербургском форуме), но при крайне низкой вере в наличие политической воли у власти их проводить. Неясно, как Кремль видит развитие страны в случае сохранения долгосрочности санкционной политики Запада. Это будет и дальше усугублять низкое качество системы государственного управления.

Усиление конфликтности внутри элиты. Противоречия будут нарастать по линии: государство – корпорации (Белоусов против Сечина), реформаторы – консерваторы (проблема запроса на проведение реформ).

Набор консервативных трендов во внутренней политике

Консервативная волна началась с приходом Владимира Путина на пост президента в начале 2012 года. Однако возвращение Крыма и конфронтация с Западом многократно усилили этот тренд.

Ожидается увеличение числа законотворческих инициатив, направленных на консервацию режима и его защиту от внешних и внутренних «врагов». Причем подобные инициативы могут затрагивать все более рутинные сферы частной жизни граждан (например, это может касаться регулирования абортов, социальных сетей и т.д.).

Наблюдается тренд на разрастание и экспансию репрессивного аппарата государства. Полиция и спецслужбы получают дополнительные полномочия, и этот процесс будет носить не разовый, а перманентный стабильно набирающий обороты характер.

Имеет место ужесточение контроля над политическими процессами: политическая целесообразность девальвирует закон. Это уже выразилось в принятии решения о переносе выборов депутатов Госдумы с декабря на сентябрь 2016 года. В определенной степени это решение действительно позволяет сформировать нижнюю палату парламента в более комфортных условиях (а значит и состав при прочих равных будет более лояльным). В то же время такой подход означает выгодное власти изменение привычных «правил игры», которое может стать прецедентом на будущее.

В перспективе можно ожидать появление признаков кризиса традиционных институтов режима. Это кризис доверия к губернаторскому корпусу, большинство представителей которого, по сути, являются ставленниками Кремля. Вероятен рост числа региональных политических кризисов, что может быть связано либо с крахом рейтингов губернаторов, их электоральной недееспособностью, либо с внутриэлитными конфликтами по линии губернатор-мэр или губернатор – крупный региональный игрок. Вероятен также кризис института партии власти. «Единая Россия» в начале 2012 года была на грани реформирования, ребрендинга. Однако после спада протестной активности, ее положение осталось стабильным, что не гарантирует ей спокойной жизни в дальнейшем, в случае усиления политической турбулентности.

Рост агрессивности «охранителей» и рост числа конфликтов в интеллектуальной, научной и гражданской сферах. Конфликт вокруг оперы «Тангейзер» был исключительным. Однако при сохранении инерционного движения страны, подобные конфликты могут стать более частыми и болезненными. При этом жертвами таких конфликтов, инициированных «охранителями» (православные, консерваторы, силовики и т.д.) могут становиться все более политически нейтральные представители общества: например, деполитизированная культурная интеллигенция, политически неактивные граждане, ученые, общественные организации. Такие конфликты опасны рисками формирования раскола внутри общества, избыточной поляризации внутри него, радикализации мнений.

Татьяна Становая – руководитель Аналитического департамента Центра политических технологий

29.07.2015

Оставьте комментарий

Filed under Mes Articles

РЕШЕНИЯ КОНСТИТУЦИОННОГО СУДА РОССИИ: МЕЖДУ ПОЛИТИКОЙ И ПРАВОМ

ПОЛИТКОМ

1 июля Конституционный суд России признал право законодателей однократно и не на значительный срок переносить дату выборов депутатов Госдумы: это должно легитимировать законопроект о переносе даты голосования с декабря на сентябрь 2016 года. В этот же день КС провел открытое заседание, на котором рассматривался запрос 93 депутатов Госдумы: они просили признать частично не действующим закон о ратификации Европейской конвенции по правам человека и протоколов в ней, а также ряд положений Гражданско-процессуального, Арбитражно-процессуального, Уголовно-процессуального кодексов и Кодекса административного судопроизводства. Смысл запроса — запрет исполнять решения ЕСПЧ, противоречащие российской Конституции.

Новая политическая реальность, выраженная в консервативных трендах и геополитическом кризисе (что комплексно сказывается и на внешней политике, и на состоянии экономки и т.д.) неизбежно имеет сильное влияние на работу российских институтов власти, а также состояние российской правовой системы. Более выраженными стали тренды, которые ранее лишь обозначились как вероятные.

Во-первых, политический режим находится в состоянии «обороны» от внешнего воздействия, а также поиска более комплексного инструментария для повышения эффективности политического контроля. Растет число инициатив, призванных снизить риски, проистекающие из новой политической ситуации. Это касается и стремления власти застраховать себя в условиях будущего электорального цикла (отсюда и перенос выборов депутатов Госдумы с декабря на сентябрь 2016 года), и девальвации международных обязательств страны там, где дело касается политически значимых вопросов. Россия, например, не признает свою ответственность по неисполнению Энергетической хартии, которая хотя и была подписана, но так и не была ратифицирована (это имеет отношение к гаагскому решению арбитража по делу ЮКОСа). Кроме того, она пытается доказать необязательность исполнения решений ЕСПЧ: это имеет отношение как к частным случаям (дело ЮКОСа), так и к общей тенденции усиления недоверия к европейским институтам. Иными словами, сейчас в стране созданы политические условия, подталкивающие власть к принятию решений, спорных с точки зрения как российской Конституции, так и международного права.

Отсюда, во-вторых, власть вынуждена искать и дополнительные аргументы для легитимации таких решений. Поэтому позиция Конституционного суда становится более востребованной властью. КС, при этом, будучи встроенным в сложившийся политический режим и уже давно доказав свою «конструктивность» (например, при голосовании по вопросу об отмене выборности губернаторов), оперативно и политкорректно реагирует на запросы со стороны власти.

Так, 1 июля КС постановил, что сокращение сроков полномочий Госдумы «в конституционно значимых целях» является допустимым, если подобная мера принимается «однократно», а сокращение сроков незначительно (не выходит за пределы нескольких месяцев). Такая позиция суда выглядит очень спорно. Конституция Россия устанавливает срок полномочий нижней палаты в пять лет, а не 4 года и 9 месяцев (все-таки речь идет о трех месяцах, что вполне можно подвести под упомянутое КС «несколько месяцев»). Закон о выборах депутатов Госдумы требует провести выборы в первое воскресенье месяца, в котором истекает конституционный срок, на который была избрана Государственная Дума предыдущего созыва». Конституционный срок, на который избирается Государственная Дума, исчисляется со дня ее избрания. То есть если Госдума была избрана в декабре, то ее полномочия истекают через пять лет в декабре, и законодатель, по сути, оставляет тут лаг в несколько дней или недель, при условии, что выборы должны пройти в декабре.

С решением КС категорически не согласилась фракция КПРФ, которая не исключает, что решение будет обжаловано в Страсбурге.

В данном случае обращает на себя внимание аргументация КС, который допускает одноразовое отклонение от исполнения нормы закона в угоду политическому моменту, а понятие «конституционно значимая цель» является субъективной и оставляет широкое поле для злоупотреблений в будущем.

Второе решение, которое КС собирается принять, относится уже к исполнению Россией решений ЕСПЧ. Недовольство ЕСПЧ в России начало назревать еще в середине 2000-х, когда пошёл вал обращений в связи с чеченским конфликтом. В 2007 году председатель КС России Валерий Зорькин резко критиковал порядок обращения российских граждан в суд, требуя, чтобы граждане сначала обращались в ВС и ВАС, а также КС, и только потом в ЕСПЧ. Уже тогда со стороны власти звучали заявления о политической ангажированности ЕСПЧ, использовании его Западом как инструмента нападок на Россию. В 2010 году ЕСПЧ критиковали президент Дмитрий Медведев и МИД – это касалось дела «Кононов против Латвии» (ЕСПЧ оставил в силе признание Верховным судом Латвии партизана Кононова военным преступником). В России это сочли посягательством на пересмотр Нюрнбергского процесса.

Особую же значимость проблема ЕПСЧ приобрела, когда он начал рассматривать «дело ЮКОСа». Причем тут внутри власти сложился консенсус между «силовиками» и «либералами»: в 2009 году министр юстиции Александр Коновалов обвинял ЕСПЧ в необъективности (это и понятно, так как именно Минюст отвечал за отставание интересов России в суде). Прошлогодний же проигрыш России в «деле ЮКОСа» ускорил попытки Кремля обосновать необязательность исполнения решений ЕСПЧ.

Однако нынешний запрос 93 депутатов кажется избыточным. В декабре 2013 года КС уже принимал решение по знаковому делу военнослужащего Константина Маркина. ЕСПЧ признал нарушением прав человека отказ России предоставить Маркину отпуск по уходу за ребенком и рекомендовал исправить законодательство. КС принял обратное решение: он не увидел нарушения прав, а жалобу на соответствие оспариваемых норм закона просто не принял. Когда Маркин попытался обязать суды исполнить решение ЕСПЧ, спор пришлось разрешать КС, который и вынес решение: только он вправе определять, как применять нормы закона, которые не противоречат Конституции, но мешают судам исполнять постановления Европейского суда по правам человека (ЕСПЧ). Судам, столкнувшимся с противоречиями между европейской Конвенцией о защите прав человека и российскими законами, прежде чем принять решение, рекомендовалось обращаться в КС.

Таким образом, создавался механизм неисполнения решений ЕСПЧ в ситуации, когда это требовало пересмотра решений российскими судами. «Арбитром» становится КС. Однако, как быть в ситуации вокруг «дела ЮКОСа» неясно. Экс-акционеры ЮКОСа предложили Комитету министров Совета Европы план выплаты им компенсации от России, присужденной ЕСПЧ в июле 2014 года. По нему до 31 декабря 2015 года РФ должна перечислить €1,866 млрд в рублевом эквиваленте на банковский счет агента (фонда). Ранее Россия не представила свой план погашения, как ей предписывалось Страсбургским судом. А 16 июня Минюст уведомил Комитет министров, что план будет разработан после того, как Конституционный суд определит механизм исполнения этого решения.

Юристы утверждают, что механизма, позволяющего уклониться от исполнения решения ЕСПЧ, создать не удастся. По сути, альтернатива тут только одна – признать неконституционность ратификации Европейской концепции по защите прав человека, что стало бы серьезным шагом на пути выхода России из Совета Европы. Подробная перспектива обсуждается давно, особенно дискуссия усилилась на фоне санкционной политики Запада.

Вероятнее всего, Кремль тут решил использовать тактику «доброго и злого следователя». В качестве последних выступают депутаты-авторы запроса и те, кто так или иначе ставит под сомнение целесообразность членства России в Совете Европы. В качестве «доброго следователя» выступают МИД и Кремль. Представители президента и правительства предложили отклонить жалобу депутатов, заявив, что исполнять решения ЕСПЧ, противоречащие Конституции, Россия и так не обязана. «Нам не вполне импонирует в запросе по этому делу противопоставление между КС и ЕСПЧ, — заявил «Коммерсанту» замдиректора правового департамента МИДа Геннадий Кузьмин. — Жалоба депутатов возникла в связи с решением по делу ЮКОСа 2014 года о выплате компенсации, но мы нередко забываем, что в 2011 году ЕСПЧ вынес решение по существу жалобы ЮКОСа». Это решение «не было обжаловано российской стороной и рассматривается как пример сбалансированности решений ЕСПЧ в отношении нашей страны», напомнил чиновник. В экспертном заключении Дипломатической академии МИДа, подготовленном к слушаниям в КС, говорится, что нужно ставить вопрос «о конституционности безусловной обязанности РФ выплачивать компенсацию потерпевшей стороне», если «критерии определения размера компенсации не установлены конвенцией». Эксперты МИДа подсказывают КС, что он мог бы прийти к выводу о том, что платить компенсации РФ обязана лишь «в той мере», в какой размеры компенсации не являются чрезмерно высокими с точки зрения разумности и адекватности, разъяснял «Коммерсант». «Это могло бы стать поводом для инициирования переговоров о сокращении суммы компенсации по делу ЮКОСа», — утверждают эксперты МИДа, а если РФ сама не заявит об отказе исполнить решение ЕСПЧ, констатировать это может лишь ЕСПЧ по обращению Комитета министров СЕ, и такое разбирательство может «затянуться на годы».

Фактически Россия предлагает ЕСПЧ компромиссный подход, который выражен в торге о сумме компенсации и сроках исполнения решения суда. Однако с этим не согласятся бывшие акционеры ЮКОСа.

Наблюдается тесное переплетение юридической и политической плоскостей в вопросах, которые рассматривает Конституционный суд. На юридические решения Россия отвечает политическими шагами. Происходит и значительная политизация фигуры председателя КС Валерия Зорькина, который в мартовской статье для «Российской газеты» занял ярко выраженную охранительную позицию, в которой содержались и неприятие западной системы мира (разрушение традиционных ценностей и коллективистских скреп, война всех против всех), и выпады против «пятой колонны», сильные антилиберальные эмоции. «Вопрос сверхценности права не тождествен вопросу о том, быть или не быть России», — делал вывод Зорькин, по сути, ставя политическую целесообразность выше буквы закона.

Политическая риторика как ответ на юридические решения, которые России приходится выполнять в силу своих обязательств, сопровождается и политически мотивированными действиями. Так, в день, когда СМИ написали про план выплаты компенсаций по решению ЕСПЧ по делу ЮКОСа, представитель СКР Владимир Маркин рассказал о возобновлении дела об убийстве мэра Нефтеюганска Владимира Петухова (преступление имело место в 1998 году, по нему пожизненный срок получил бывший глава СБ ЮКОСа Алексей Пичугин, Леонид Невзлин был признан заказчиком убийства и приговорен заочно). Причиной этого стало поступление оперативной информации о причастности к убийству Михаила Ходорковского. Сам Ходорковский в ответ Маркину заявил, что в своей политической деятельности его не остановить, и он будет идти до конца.

Комплекс процессов, связанных с последствиями «дела ЮКОСа», казалось бы, завершившегося политически с освобождением Михаила Ходорковского, сегодня вновь становится одним из важнейших факторов российской внешней и внутренней политики. Образуется три основных направления развития этого комплекса проблем. Первая плоскость – юридическая: стремление избежать исполнения обязательств перед ЕСПЧ может толкать Кремль к юридически спорным шагам. Вторая плоскость — политизация КС России и в итоге – девальвация его авторитета и роли в правовой системе. Это важнейший институт судебной власти на сегодня оказывается политически встроен в «вертикаль», а, значит, в дальнейшем его решения будут априори обладать меньшей легитимностью. Снижение ресурса легитимности будет лишать и Кремль возможности опереться в своей политике на КС, одобрение которого уже перестанет восприниматься как юридическая процедура. Наконец, третья плоскость – это борьба с «цветными революциями», в рамках которой «дело ЮКОСа» и политическая активность Ходорковского будут восприниматься как часть плана по разрушению России. Это создает больше условий для изоляционистских тенденций и давления на внесистемную оппозицию внутри России. И частью этого тренда может стать более активное преследование либеральной части экспертного сообщества в рамках так не прекращенного «дела экспертов» (так называемого «третьего дела ЮКОСа», связанного с попыткой обвинить в преступлении специалистов, выступавших за гуманизацию уголовного правосудия), что может нарушить хрупкий внутриэлитный баланс между умеренными пропутинскими силами и «хранителями-антизападниками.

Татьяна Становая – руководитель Аналитического департамента Центра политических технологий

06.07.2015

Оставьте комментарий

Filed under Mes Articles

Мое интервью для «Южного Китая»

Татьяна Становая: «Политический союз России и Китая уже сложился»

http://south-insight.com/node/1763

«Южный Китай» побеседовал с политологом Татьяной Становой, руководителем аналитического департамента Центра политических технологий.

Как вы оцениваете, появившееся недавно в СМИ слухи о возникших проблемах с подписанием контракта по «Силе Сибири – 2». Для окончательного решения по первой ветке «Силы Сибири» потребовалось 10 лет переговоров и личная встреча Путина с Си Цзиньпином год назад. Этот проект без вмешательства высших руководителей тоже имеет мало шансов на практическую реализацию?

Я бы не стала возводить личное вмешательство Владимира Путина в переговоры по энергетическим проектам с Китаем в степень. Китай всегда был трудным переговорщиком, а разногласия, как правило, носили не политический, а чисто коммерческий характер. В то же время контракт по «Силе Сибири» играл для России и политическую роль: политика сдерживания со стороны Запада на фоне украинского кризиса заставила Москву занять более гибкую позицию в торге с Китаем. Переговоры по «Силе Сибири-2» такого политического значения уже не имеют, несмотря на сохранение прежнего геополитического контекста. Поэтому и форсировать его подписание Кремль вряд ли станет. Более того, Москва сейчас может быть заинтересована в том, чтобы показать Китаю, что проблемы с Западом и гибкость «Газпрома» на переговорах по газовым проектам имеют свои пределы. Однако в целом переговорная позиция «Газпрома» слабее чем позиции Китая: западный маршрут стратегически важен для «Газпрома», теряющего рынки на Украине и в Европе. Китай же нуждается в большей степени в газе для восточных регионов страны. На запад поставки осуществляет Туркмения, с которой, кстати, у «Газпрома» недавно конфликт по газу перерос в судебную плоскость. Да и противоречивая ситуация в экономике Китая будет влиять на ужесточение позиции по ценам на голубое топливо. В любом случае, пока политической срочности в подписании контракта нет, а стороны готовы к затяжным переговорам.

Вы признанный специалист по изучению российских элит и внутренней политики, как вы думаете, в идее «разворота на Восток», которую российский истеблишмент последнее время активно транслирует через СМИ больше риторики или практического интереса?

«Разворот на Восток» — это скорее не то, что транслирует российская власть, а то, как воспринимается политика Кремля в условиях сужения возможностей на энергетических рынках Европы и проблем с Украиной, а также на фоне геополитического кризиса. На мой взгляд в понимании российской позиции важно сделать несколько моментов. Во-первых, это понимание невозможности замещения европейского направления восточным. Только на днях Дмитрий Медведев заявил, что европейский рынок остается для России ключевым, а поставки энергоносителей в Китай – лишь дополнительный вектор, но не альтернативный. Это фундаментальное понимание ситуации со стороны российской власти.

Однако, во-вторых, есть торговая позиция России и «Газпрома». В рамках очень тяжелого переговорного процесса, который, как мы уже знаем, может длиться годами, в ход идут любые аргументы, включая и откровенный блеф. «Газпрому» выгодно пугать Европу Китаем, требуя исключения «Южного потока» из регулирования третьим энергетическим пакетом, или Китай, называть европейский рынок ключевым.

Для Владимира Путина проблемы выбора между Западом и Востоком в реализации энергетической стратегии не стоит. Проблема формулируется как поиск оптимальной модели диверсификации поставок.

Однако тут возникает другой нюанс: когда на западном направлении накапливаются системные, политизированные трудности, а на восточном они носят скорее технический, торговый характер, последние преодолевать в итоге психологически легче. Для Кремля принципиальность в отставании своих интересов в Европе гораздо выше принципиальности своих интересов в отношениях с Китаем, где на первом плане параметры окупаемости, а не политики. Поэтому на определенном этапе шантаж Европы через заигрывание и сближение с Китаем может постепенно превращаться из торговой игры в самостоятельную линию. С началом геополитического кризиса, Россию сильнее затягивает в отношения с Китаем уже по объективным причинам. Эти отношения обрастают опытом, институтами, вовлеченность элит: формируется потенциал и ресурсы для развития такого сотрудничества глубже и быстрее, чем это могло видеться Кремлю, например, 15 лет назад.

Нельзя сбрасывать со счетов и тот факт, что Европа всегда была цивилизованно ближе к России. Российская правящая элита ощущает себя исторически частью европейской цивилизации. Мы понятней друг для друга в этике переговоров. Но с началом украинского кризиса ситуация поменялась. Позитивная, деловая повестка в отношениях с европейскими лидерами вытеснена геополитикой. При этом Китай, напротив, стал казаться нам ближе в рассуждениях на ценностные темы, что повышает уровень его комфортности для Путина по сравнению с Западом. Вспомним, как Россия встречала 70-е победы во второй мировой войне: без союзников по антигитлеровской коалиции, но зато бок о бок с китайским лидером, чью роль в борьбе с фашизмом Путин особенно подчеркивал.

Поэтому и получается, что сначала Россия вкладывала определённые усилия в развития, институционализацию отношений с Китаем, а затем уже результат этих усилий стал создавать больше условий для стимулирования российско-китайского политического сближения.

Россия в небывалой за 30 лет конфронтации с США из-за Украины, у КНР значительные трения с союзниками Штатов вЮжно-Китайском море. На сколько антиамериканский фактор является объединяющим в современных российско-китайских отношениях?

Ну для начала надо напомнить, что торговый оборот Китая с США почти в пять раз превышает торговый оборот с США. Значимость отношений Китая с США несопоставима со значимостью отношений Китая с Россией. Поэтому антиамериканский фактор для Китая имеет более инструментальное и вторичное значение, в то время как для России он остается определяющим во внешней политике. Китай не ищет поддержки России, но ему объективно удобнее, когда у США появляются проблемы с другими странами, особенно такими как Россия. Это расширяет для Китая возможности для маневра.

Скорее, для России важен антиамериканизм Китая как доказательство наличие альтернативного плюса. Альтернативного не только в геополитическом смысле, но и в ценностном. Поэтому антиамериканизм скорее является приложением к тем отношениям, которые складываются, нежели фактором сближения.

Если говорить о потенциальных возможностях российской элиты использовать «антиамериканизм» Китая в своих внешнеполитических задачах, то тут у России свобода маневра тоже весьма ограничена. Мы не может требовать однозначной поддержки в вопросах, который для Кремля критично важны. Например, ни одна страна в мире (из числа не маргинальных) не признает Крым российским в нынешней ситуации. Комфортность Китая в данном случае в том, что Пекин нам, как минимум, не будет задавать неудобных вопросов и требовать отчета по выполнению минских соглашений. Однако продвинуться по украинскому кризису с китайской поддержкой нам точно не светит.

Есть ли существенные различия в отношениях к сближению с Китаем в разных региональных, экономических и ведомственных российских элитных группах, допустим, между так называемыми «системными либералами» и «силовиками»?

Я бы выделила несколько групп, которые можно условно объединить в зависимости от отношения к перспективам сближения с Китаем. Во-первых, это «энергетики», которые на сегодня являются драйвером, локомотивом российско-китайских отношений. Тут близкие к «силовикам» Игорь Сечин, и условные системные либералы в лице Дмитрия Медведева или Аркадия Дворковича. К этой же группу ситуативно присоединяется и весь российский бизнес, который работает с Китаем. Это бизнес-основа сближения с Китаем. При этом важно понимать, что этот бизнес, также, как и энергетики, не ставят вопрос об альтернативности Китая Западу.

Во-вторых, это политическая «антизападная» часть российской элиты. К ней ситуативно близок Путин, это также «силовики», «охранители», для которых Китай – это стратегическая, геополитическая альтернатива Западу. Как недавно заявил Николай Патрушев в интервью «Коммерсанту», ссылаясь на несуществующее, правда, заявление Мадлен Олбрайт, США хотели бы отобрать у России Сибирь. Так вот для этой группы США – угроза целостности России, угроза государству в его нынешнем виде. Китай же воспринимается как союзник, стратегические отношения с которым еще только предстоит выстроить.

В-третьих, либералы. Скорее речь идет о внесистемной оппозиции, которая видит в Китае угрозу для национальных интересов России и в действия Кремля – опасность попадания страны в чрезмерную и неуправляемую зависимость от Китая. Это одна из любимых тем внесистемной оппозиции и ее не стоит сбрасывать со счетов: в долгосрочной перспективе она может стать и мейнстримом в российской внутренней политике.

Однако на уровне власти складывается относительный консенсус в отношении того, что с Китаем важно развивать отношения, важно наверстывать упущенное время. Это скорее прагматичная позиция, которая, однако, форсируется политическими и геополитическими обстоятельствами, исходящими из конфронтационности отношений России и Запада.

На сколько западный инвестиционный капитал, теперь закрытый для российского бизнеса, может быть замещен деньгами из Азии (Китай, Япония, Сингапур, и т.д.)? Возможны ли сегодня инвестиции с Востока в таком объеме и на тех условиях, на которых еще недавно давали деньги европейцы и американцы?

Деньги с Востока не заменят западные рынки капитала. В этом экспертное сообщество в целом сходится. Да и не так давно первый зампред ВТБ Юрий Соловьёв говорил, что Китай отказывается проводить операции с российскими банками, опасаясь санкций США. Инвестиции при этом возможны, но тут уже России нужно проявить волю к снижению коррупционной составляющей проектов и повышению их прозрачности: это один из главных тормозов. Но для этого требуется качественная трансформация, самореформирование режима, чего пока не наблюдается и вряд ли ожидаемо в ближайшем будущем.

Политолог Станислав Белковский, позиционирующий себя как специалист по личности Путина, в интервью Южному Китаю сказал, что Владимир Владимирович опасается Китая и «не положит голову в пасть китайскому тигру». По вашему мнению, каково личное отношения Президента к «гиганту на востоке»?

Я соглашусь с Белковским. Нельзя забывать, что изначально мечта Путина состояла в том, чтобы закрепить Россию в клубе восьми самых влиятельных стран мира. Путин хочет на равных общаться с Обамой и Меркель. Китай он на ментальном уровне плохо понимает. Политический, риторический комфорт в диалоге с Пекином скрывает за собой глубокое цивилизационное и историческое расхождение, ощущение несопоставимости ролей и потенциалов. Вопрос выбора между Востоком и Западом никогда не стал бы собственной воле Путина. Сейчас это окно возможностей, но вовсе не означает, что Россия готова в него сигануть.

В своей статье «Путин в Китае: Разворот на восток или диверсификация» вы писали, что Россию и Китай объединяет, в том числе и то, что они «строят свою государственность на принципе ценностной уникальности, отличной от идеалов западной демократии». Может ли на основе этого вырасти союз не только экономический, но и политический?

Политический союз в этом контексте уже сложился: он актуален до той степени, пока каждая страна защищает свою культурную идентичность от попыток Запада навязать свои стандарты. Но этого слишком мало для политического союза. Мы взаимодействуем на площадке СБ ООН или ШОС. Но принцип «свободы маневра» в региональных и глобальных международных организациях сохраняет актуальность.

Иван Мелехин

«South China Insight», 26.07.2015

Оставьте комментарий

Filed under Mes Articles