Monthly Archives: Январь 2015

Бунт Якунина, бессмысленный и бестолковый

Колонка для «Слона»

Владимир Якунин многих удивил своим заявлением о готовности уйти в отставку, если правительство сохранит требование публикации его декларации о доходах. Глава ОАО «РЖД» убежден, что он ничем не отличается от обычных граждан, и, так же как и мы с вами, имеет право на защиту частной информации. Что это: бунт на корабле, протест против Дмитрия Медведева или проявление банальной несдержанности? Каким бы ни был ответ, в нем – вся сущность близкой к Путину элиты.
Заявление Якунина интересно во многих отношениях. Во-первых, с точки зрения отношений крупнейшей госкомпании с правительством. Обратим внимание на тот факт, что глава РЖД комментировал постановление правительства, подписанное премьер-министром России Дмитрием Медведевым 18 декабря и уже вступившее в силу. Сам документ разрабатывался не на основании личной прихоти главы государства, а в развитие президентских антикоррупционных указов. Иными словами, речь идет не о публичной дискуссии вокруг еще только обсуждаемого решения, а об уже принятом и оформленном государственном решении. За подобное принято увольнять, что мы и наблюдали с Сергеем Беляковым, посмевшим усомниться в целесообразности отмены накопительной части пенсий. Но Беляков – холоп, а Якунин – барин.
Во-вторых, Владимир Якунин совершенно четко выдвигает ультиматум: «Есть два варианта – либо я подчиняюсь, либо говорю, что меня это не устраивает, пишу заявление и ухожу в частный бизнес». Обращен этот ультиматум к одному человеку – президенту Владимиру Путину, так как только он может принять политическое решение в данном конфликте. Это означает, что Якунин политически выводит свою компанию из-под подчинения правительства и публично объявляет, что Дмитрий Медведев для него – «неудовлетворенный персонаж», желающий копаться в «чужом белье». Зачем это Медведеву, понятно: пока Владимир Путин отвлекается на Украину и борьбу с некризисом, премьер получает определенное поле для маневра в рамках любимой им темы – повышения прозрачности государства и госкомпаний. Тем более, для этого появились благоприятные обстоятельства: борьба с неэффективностью госкомпаний стала одним из пунктов терапевтической повестки дня Путина (как брошенная кость для звереющего населения). И можно даже не сомневаться, что в детали (кому и где публиковать и публиковать ли декларации о доходах) Путин особенно и не вникал, так как считает эти вопросы техническими. Якунин с Путиным не согласен и прямо требует от президента признать эти вопросы политическими.
В-третьих, совершенно четко Владимир Якунин признал, что считает публикацию сведений о своих доходах и доходах членов своей семьи персональной угрозой и не понимает, почему «закон о защите частной информации» не должен работать в отношении него. Речь идет о принятом в 2013 году блоке поправок к ГК РФ. В частности, глава 8 ГК РФ «Нематериальные блага и их защита» дополнилась статьей 152.2 «Охрана частной жизни гражданина» и вступила в силу с 1 октября 2013 года. Тогда оппозиция много шумела на этот счет, считая (и отчасти справедливо), что поправки станут прикрытием для чиновников от журналистов. Однако, если смотреть по духу закона, охрана частной жизни действует до тех пор, пока не затронуты общественные и государственные интересы. Именно поэтому в интересах общества обнародуются сведения о доходах высших лиц и кандидатов на выборные должности: дабы коррупционеры не пробрались во власть, а избранные и назначенные – не воровали. Другое дело, что понятие «общественный интерес» нигде четко не закреплено, а регулированием этого занимается государство. Так вот, если государство, в данном случае в лице правительства, решает, что декларации должны публиковаться, значит, это соответствует общественным интересам.
Так вот, на фоне этого угроза Якунину состоит лишь в одном: сведения о доходах станут предметом для критики в публичном пространстве и поводом к постановке неприятных вопросов: откуда, на что и справедливо ли это? Очевидно, что Якунин, мягко говоря, не бедный человек, и картина будет явно не в его пользу. Придется либо прятать (а ведь могут и найти), либо быть честным, а честность тут явно обернется против него. Пока глава РЖД заверяет, что цены на билеты вырастут, внимание, как минимум(!) на сумму, пропорциональную обесцениванию рубля, пока отменяются повсеместно региональные электрички, а популярные блогеры муссируют тему шубохранилища, информация о доходах главы РЖД действительно объективно является для него существенной репутационной угрозой. Однако это та угроза, рождать которую общество имеет право, финансируя труд господина Якунина.
В-четвертых, самой загадочной частью интервью Якунина стали его слова о готовности уйти в частный бизнес. Тут сразу возникает масса вопросов: а что, уже есть предложения? Или это блеф? А может, Якунин предчувствует свою отставку? Скорее всего, все намного проще. Можно не сомневаться, что множество крупных корпораций мечтали бы заполучить Якунина по одной простой причине: его ключевым профессиональным ресурсом является близость к президенту, да и политические связи в целом. Бывший потенциальный преемник, имеющий прямой доступ к телу, обладающий репутацией прямолинейного и трудолюбивого человека, он вполне может быть востребован. И для любой частной кампании это был бы огромный политико-аппаратный бонус. Однако проблема тут возникает совсем другого рода: существует ли частная компания, готовая сохранить доходы Якунина на нынешнем уровне? Или господин Якунин имел ввиду совсем другое – собственный бизнес? Успешных примеров среди друзей Путина масса, и вопросов к ним – гораздо меньше. Судьба Ротенбергов с их строительным бизнесом, Ковальчука – с банковским и медийным, Тимченко – с энергетическим и не только не может не волновать Якунина, искренне ощущающего всю несправедливость своего положения «на виду». Однако переход из категории госменеджеров в категорию крупных частных собственников – мечта, которая может вызвать в обществе не меньше вопросов, чем декларация о доходах. Да и пока путинский режим подобной практики не знал. Тут либо ты управляешь чужим, либо владеешь своим.
Поэтому альтернатив у Якунина не так уж и много, и все они могут выглядеть понижением. Именно поэтому Путину так тяжело дается решение о снятии главы РЖД. Говорят, что в августе решение о переназначении было принято назло Западу: мол, ввели санкции против Якунина, а мы его поддержали. Получается, что просто так «уйти» Якунина нельзя: ему нужно обеспечить место, гарантирующее санкционную ренту.
Отсюда получается, что все сказанное Якуниным – не что иное, как эмоции. Эмоции госменеджера, зажатого между пристально наблюдающей за ним реальной оппозицией, Западом и совершенно неуважаемым, но периодически вредящим, в понимании Якунина, правительством Медведева (которое, к тому же, иногда и пакостит странными пресс-релизами об отставке). Неуютно, неприятно, дискомфортно. И уповать остается только на национального лидера, который для Якунина есть и общество, и государство в одном лице. И так думает не только Якунин. Это мышление путинской элиты, для которой Путин – и Создатель, и Покровитель. Нет Путина – нет путинской элиты.
Реклама

Оставьте комментарий

Filed under Mes Articles

Освенцим без Путина

Агентство Reuters сообщило, что президент Росси Владимир Путин не поедет на мероприятия по случаю 70-летия освобождения Освенцима, потому что его не пригласила польская сторона. Российские власти к подобному «объявлению» оказались явно не готовы: позиция пресс-секретаря президента выглядит как минимум невнятной. Песков заверил, что Путин не поедет, не получив официального приглашения, но тут же оговорился, что оно вроде бы и не требуется. Да и наконец, якобы все дело в напряженном графике, который, конечно же, никак нельзя было выстроить так, чтобы посетить мероприятие, о проведении которого было известно много лет назад.
70-летие освобождения Освенцима было исключительно значимо для Путина именно в нынешней ситуации. И никакие другие встречи или мероприятия не могут выглядеть достаточным основанием, чтобы отменять поездку. И наверняка изначально российский лидер очень рассчитывал на этот визит. В июне прошлого года, когда Путин посетил Нормандию во время празднования годовщины высадки союзных войск, удалось добиться многого. При посредничестве президента Франции Франсуа Олланда был выстроен «нормандский формат» для диалога по Украине (пусть даже он и не стал в должной мере работоспособным). Тогда же Путин провел короткую неофициальную встречу с только что избранным президентом Украины Петром Порошенко. А уж лучше исторический фон и придумать невозможно: западные лидеры, как бы они ни относились к нынешнему российскому руководству, неизбежно говорили про выдающуюся роль СССР в освобождении Европы от фашистской Германии. Тогда Путин приехал как нашкодивший мальчика, который, как при желании можно было представить, просто оступился, и вот-вот поймет, как далеко зашла его игра. У западных лидеров, возможно, в определенной степени еще сохранялись тогда надежды убедить Путина если уж не вернуть Крым, то прекратить опасные игры на востоке Украины. Да и сам российский лидер подавал миролюбивые сигналы. Адекватно оценить всю глубину кризиса, в который втягивались Украина и Россия, тогда было сложно, ведь прошло слишком мало времени.
Теперь все выглядит иначе. Игра в сепаратизм, как способ шантажировать Запад, чтобы не допустить интеграции Украины в НАТО, обернулась кровью самих европейцев, за гибель которых от неустановленной ракеты никто отвечать не спешит. Россия полностью утратила доверие как страна, с которой можно вести диалог: выход российских войск с территории Украины никогда не признавалось Кремлем предметом переговоров. Путин окончательно исчез и как внешнеполитический прагматик, с которым уместно торговаться. Противостояние с Западом стало идеологическим, вековым, непреодолимым. Наконец, страна сильно ослабла. Россия июня 2014 года – гораздо более весомый игрок, нежели Россия января 2015. Девальвированный рубль, непредсказуемые социальные риски, взволнованные элиты, падающая экономика, сжимающий свои объятья Китай. Геройствовать в таком положении уже непросто.
Поэтому поездка в Польшу была бы не просто исключительным историческим мероприятием. Она была бы едва ли последним шансом Путина взглянуть в глаза западным лидерам, лелея оставшиеся надежды на, как минимум, продолжение диалога. А ведь даже «нормандский формат», возобновившийся в декабре, заглох в январе после очередного разочарования Германии в договороспособности Путина. После публично высказанных Олландом сомнений в необходимости и дальше давить на Россию, визит Путина в Польшу мог стать психологической отметкой, после которой мы наблюдали бы либо интенсификацию диалога, либо его затухание. Это был шанс.
Теперь уже неважно, мог ли Путин реально им воспользоваться в ситуации. И ведь, как следует из неофициальной информации Reuters, сам формат вербальных нот был едва ли не специально подстроен, чтобы избежать присутствия Путина. В какую немыслимую позу Европа поставила Кремль! Сохранить лицо в такой ситуации практически невозможно. Как объяснить отсутствие на памятных мероприятиях ключевой державы, благодаря которой прекращена одна из самых зловещих войн человечества? Не послали приглашение? Не катит. Других ведь тоже не приглашали, а они приехали. «Напряженный график» – единственное, что придумали. Интересно, чем будет занят Путин 27 января (еще не поздно подставить что-то ну чрезвычайно важное).
Наверняка в Кремле обсуждали и вариант с приездом. У МИДа было два пути. Первый – попытаться сделать то, что проделали и другие государства, то есть запросить разъяснения, рассчитывая получить подтверждение планирующегося визита. Второй  – принять ситуацию как сигнал нежелательности присутствия Путина и отнестись к ней как к непоправимому. Источник Reuters утверждал, что МИД просто счел «неадекватной» форму обращения к России и за разъяснениями обращаться не стал. Если это верно, то Россия приняла на свой счет такую форму «приглашения» (что в общем было адекватно), но не стала бороться за свое право присутствовать на одном из самых значимых международных событий.
Отдельный вопрос – пошла ли Польша на столь дерзкий шаг, не посоветовавшись с другими лидерами, приглашенными на мероприятие? Является ли неприглашение Путина консенсусным актом? Но даже если принять за основу, что именно Варшава в исключительном порядке выбрала такую формулу неприсутствия Путина, уже очевидно, что никто с ней спорить не стал, что наводит на самые пессимистичные мысли: Европа, освобожденная Советским Союзом, сочла ущерб, наносимый политикой Путина на Украине достаточным для девальвации почета страны на крупнейшем исторически значимом мероприятии.
Внутри России Кремлю тоже будет непросто объяснить, почему Путин не поехал. Политически выгодно свалить все на Польшу, что собственно и делают сейчас прокремлевские блогеры и эксперты в социальных сетях. «Не пригласили» – неформальный ответ российскому обществу. Но официально – сам не поехал, занят. Этим же оправдывался и побег с саммита G20.
Исключительная значимость поездки Путина в Польшу, как очередной шанс России напомнить о себе в качестве освободительницы, и российского лидера – поддержать диалог по Украине, наслаивается на другой процесс – нарастающего психологического дискомфорта Путина в сообществе европейских лидеров. Путин становится чужим для тех, с кем еще недавно он мог вести жёсткий торг и отчитывать за двойные стандарты. Да и немаловажна аргументация Польши: это уже вовсе не акт воспитания российского лидера, утратившего доверие, а самозащита европейских лидеров от человека, который одним своим присутствием снижает их рейтинг. Внешнеполитическая мотивация давления на Россию дополнена внутриполитической. И даже если это в большей степени актуально именно для ряда восточноевропейских стран, которые в последние годы приняло называть «проблемными», позиция Польши молчаливо поддержана и остальным миром. Для россиян же неприятно не столько то, что Путин не поехал, сколько то, с какой легкостью он не поехал. Не только Путин становится чужим для Запада, но и Запад для Путина.

Оставьте комментарий

Filed under Mes Articles

После теракта: парадоксы французской республики

Моя колонка для «Сноб»

Террористическая атака на журналистов сатирического издания Charlie Hebdo 7 января и последовавшая затем двухдневная не менее трагическая эпопея с захватами заложников и убийством подозреваемых стали потрясением для Франции. На республиканский марш 11 января в разных городах страны вышло почти 1,5 миллиона человек. Шествие в Париже разделили представители 50 государств мира. Как повлияет теракт на страну и каковы его последствия, просчитать пока не берется никто. Но реакция на трагедию, какими бы эпитетами ее потом ни описали историки, несомненно, будет содержать слово «поразительная»

Теракты в Париже стали шоком, сплотившим страну и вылившимся в национальное чудо. Реакция страны действительно кажется парадоксальной: агрессия не вызвала ответных погромов, всплеска насилия и ненависти. Стихийная мобилизация возникла не на негативных эмоциях и злости, а вокруг единых фундаментальных ценностей, на защиту которых вышли сотни тысяч людей.

Если в России после терактов проклинали силовиков, а в США принимали «Патриотический акт», то во Франции, кажется, не стоит проблема выбора между свободой и безопасностью. Теракты всегда толкают к тому, чтобы нарушить баланс в пользу последнего. Франция накопила большой опыт борьбы с терроризмом, и эксперты высоко оценивают профессиональный уровень работы спецслужб, но на страницах СМИ совсем другая картина. Как странно для россиян наблюдать должным образом функционирующий диалог между властью и обществом, при котором СМИ задают на своих страницах вопросы, а официальные лица не могут себе позволить их замалчивать. Как получилось, что после нескольких лет слежки спецслужбы прекратили наблюдение за братьями Куаши, Амеди Кулибали и его возможной сообщницей Хаят Бумеддьен шесть месяцев назад? Эффективна ли судебная и пенитенциарная системы, через которую прошли террористы, сумевшие затем реализовать свои планы? Способна ли бюрократизированная система разведорганов противостоять так хорошо знакомым французской системе вызовам, обретающим теперь ультраактуальный характер? Все это подробно обсуждается, и власти признают наличие проблем.

Премьер Франции Манюэль Вальс согласен с пробелами в работе спецслужб и признает необходимость принятия более эффективных антитеррористических мер. Важное решение при этом было принято еще до теракта в Париже: в мае прошлого года правительство восстановило работу спецподразделения La Direction centrale des Renseignements généraux (RG), которому отводилась ключевая роль по сбору информации на местах о настроениях в обществе, социальных движениях, готовящихся забастовках или иных протестных акциях — всего того, что помогало с высокой точностью купировать угрозы. RG с весьма неоднозначной репутацией была упразднена шесть лет назад, а ее функции были распределены между другими структурами. Теперь же она вернулась под новым названием Service central de renseignement territorial (SCRT) и под неоднозначные комментарии СМИ: новое название, старые функции, писали они, опасаясь за фундаментальные права человека.

Но в отличие от США после 11 сентября, французы сегодня готовы защищать не свою безопасность, а символ незыблемых свобод, коим стало движение Je suis Charlie. Парадокс, выраженный в невозможности отстаивать свободы путем их ограничения, может стать непреодолимой помехой в усилении полицейских функций государства.

Но основная работа еще впереди. Чтобы эффективно реагировать на вызов, надо сначала его определить. У терроризма нет национальности и религии, пытаются убедить французские власти. Но многие французы думают иначе. Теракт — страшное испытание, способное вести не только к консолидации, но и к поляризации внутри общества. В социальных сетях быстро распространяются откровенно антиисламские видеоролики, без слов рисующие «лицо» настоящей угрозы, с легко читаемыми чертами и национальности, и религии.

Поляризация или консолидация — тот выбор, который предстоит сделать французской нации, на сегодня однозначно сплотившейся вокруг единых ценностей. И на одной чаше весов останется замеченное многими геройство погибшего в результате перестрелок 7 января полицейского-мусульманина и поступок работника кошерного магазина в Париже — 24-летнего мусульманина Лассана Батхили, спасшего во время атаки террориста Амеди Кулибали шестерых человек. Но на другой чаше весов неизбежно будут присутствовать острые эмоции, злость и обида, рост симпатий к правым радикалам и усиление исламофобии. И опять парадокс: казалось бы, безальтернативные в ситуации атаки ожидаемые радикальные антиисламские и антимигрантские требования подменены лозунгами «больше демократии, больше свобод». На марше в разных городах видны лица людей самых разных национальностей, слова «Я — Шарли» сказаны на самых разных языках.

Теракт мог стать и политическим подарком правым радикалам в лице Front National, заметно усилившим свои политические позиции за последние четыре года. Сыграть на исламофобии, страхе, недоверии к неэтническим французам с корнями из мусульманских стран — какой соблазн! И Марин Ле Пен действительно активно присутствовала в медийном пространстве, требуя называть проблемы своими именами (признать теракт войной, объявленной Франции исламскими фундаменталистами), вернуть смертную казнь, запретить двойное гражданство, приостановить членство Франции в Шенгене. Казалось бы, у партии — все условия возглавить протест, вывести под своими флагами тысячи французов, у которых были все права разочароваться в политике традиционных политических сил и государства. Но вместо этого Марин Ле Пен не очень тактично рекомендуется не посещать республиканский марш в Париже (под очень обидным предлогом, что Front National не является республиканской силой), а сама она растерянно колеблется между решением не идти на марш вообще или принять в нем участие с учетом оставшихся опций. Эти колебания многие французы воспримут негативно, а сама Ле Пен, сначала обвинив Олланда в стремлении заработать политические очки на марше, была вынуждена делать то же самое, но в городке Бокэр на юге Франции, мэр которого является ее однопартийцем. Поле маневра сузилось до минимума, а выбор за нее как будто сделала сама Франция. Не это ли парадокс, при котором главный фаворит ситуации вдруг оказывается на периферии общенациональной консолидации всех сил?

Оставьте комментарий

Filed under Mes Articles

Консолидация по-французски: чему стоит учиться российской нации

Моя колонка для «Слона» про трагедию в Париже

Произошедший в Париже 7 января теракт стал настоящим шоком для Франции. Террористы, выкрикивая «мы отомстили за пророка Мухаммеда», расстреляли редакцию известного сатирического журнала Charlie Hebdo в 11-м округе Парижа, в результате чего погибли 12 человек. Нападение спровоцировало стихийный митинг в столице, где собрались около 30 тыс человек, поднявших в воздух ручки как символ свободы слова. Теракт сплотил нацию в защите своих фундаментальных ценностей: хороший пример альтернативных российским механизмам консолидации общества и власти.

Пожалуй, в России единственным событием, которое сумело консолидировать и либералов, и консерваторов, стало присоединение Крыма. Однако ни Норд-Ост, ни тем более Беслан не только не способствовали единению, но и напротив, обостряли политические разногласия и поляризовали общество. Во Франции мы наблюдаем совсем иную картину.

Во-первых, это консолидация конкурентной внутри себя политической элиты. Президент Франсуа Олланд провел встречи со своими главными политическими противниками: Николя Саркози, Марин ле Пен и другими, демонстрируя тем самым (и это носило абсолютно взаимный характер), что удар нанесён по общим ценностям. И дело вовсе не в том, что французские политики лучше, честнее и правильнее российских. Дело в том, что там не выгодно провоцировать политический раздрай, когда под ударами фундаментальные ценности нации. В этом, собственно, одно из главных уязвимых мест российской государственности: она строится на основе ситуативных общественных коалиций при отсутствии основополагающего широкого консенсуса вокруг единой системны ценностей. Это то, что в России ищут столетиями – «национальная идея», обязанности которой временно исполняют «духовные скрепы». Самая продвинутая часть общества либо тихо посмеивается, игнорируя навязываемый консерватизм власти, либо откровенно бьет тревогу, считая нынешние охранительные тренды опасными. То есть снова – высокая степень поляризации российского общества между пассивным большинством и продвинутым меньшинством, которые живут в совершенно разных современных Россиях и имеют противоположное видение будущего своей Родины.

Именно поэтому Путин в моменты трагедий будет звать к себе за стол только договороспособную оппозицию, потому что реальная оппозиция неизбежно будет использовать повод для атаки на власть. И это тоже вовсе не потому, что оппозиция плохая или непатриотичная. А потому, что значительно девальвировано доверие к ключевым институтам власти: институту президента, «силовикам», парламентариям, ФСБ. Потому что в России власть выстроена таким образом, чтобы эффективно решать политические, а не управленческие задачи. А значит, и любой дискурс вокруг эффективности управления будет носить политизированный характер.

Широкий общественный консенсус во Франции по ключевым вопросам развития общества как раз дополняется восприятием органов власти как государственных институтов, а не политических инструментов. Вспомним, кого в России критиковали больше всего после трагедии в «Норд-осте» и Беслане – «силовиков» и президента – за многочисленные жертвы, которых, возможно, можно было бы избежать, за неверную тактику, за сокрытие важных сведений и неготовность признавать свои ошибки (ведь признать ошибки – значить проявить слабость перед угрозой терроризма). В условиях непосредственной угрозы российские правоохранительные органы воспринимаются как ангажированная в политических целях армия, работающая в интересах одного человека – «национального лидера», ставящего собственные политические приоритеты выше ценности жизни каждого заложника. Подавить любой ценой – таковы были цели президента в моменты наибольшей террористической угрозы. И это не имело под собой широкого общественного консенсуса. Отношение во Франции к действиям полиции совсем иное: это институт, работавший в интересах общества, а не политиков, а значит, критика правоохранительных органов бессмысленна, за исключением лишь тех случаев, когда против нее выступают мигранты, как раз не вписывающиеся в общенациональный ценностный консенсус.

Во-вторых, обратим внимание на консолидацию французской власти и французского общества. Когда 100 тысяч человек выходит по всей стране на стихийные акции в защиту свободы слова и свободы совести, власти не пригоняют десятки автозаков и не разгоняют митингующих просто потому, что акция не санкционирована. Вместо этого премьер-министра Манюэль Вальс говорит, что он гордится своей страной и французами, которые вышли продемонстрировать истинное национальное единство. Власть гордится своим народом, понимающим и умеющим защищать свои интересы. Конечно, в России, Путин тоже вряд ли стал бы разгонять митинг, собравшийся в защиту традиционных ценностей и поддержку Общероссийского народного фронта. Но любое другое мероприятие, исходящее стихийно «снизу» было бы обречено, что легко подтверждается последними задержаниями 30 декабря, когда был вынесен приговор Алексею и Олегу Навальным. И все это тоже вовсе не потому, что французские политики такие светлые, а в России – кровавая гэбня, а потому, что системы общественных и политических институтов так устроены, что вести себя иначе политически невыгодно. Представим, что полиция Франции разогнала бы несанкционированную акцию в поддержку убитых журналистов. Завтра правительство было бы причислено к пособникам террористов. И причислено не мифической оппозицией, а значительной частью общества, которое не признало бы подобное поведение адекватным. В России именно общество своим молчаливым пренебрежением максимально расширяет для Кремля коридор возможностей в отношении своих оппонентов.

В-третьих, Франция показала нам прекрасный пример умения консолидироваться и вокруг единых ценностей, понимания этих ценностей, определяемых априори без ежедневного промывания мозгов на тему свободы слова или свободы совести (или как в нашем случае – традиционных ценностей и духовных скреп). Хотя и во Франции далеко не все однозначно. Грань допустимого между свободой слова и разжиганием религиозной или межэтнической розни всегда была дискуссионной. Вспомним хотя бы историю с повсеместными запретами в городах Франции выступлений известного комика Дьедонне – откровенного антисемита, отрицающего холокост и высмеивающего его жертв. Как раз здесь не было однозначного мнения, и французское общество разделись на тех, кто считал, что власть борется с инакомыслием, и тех, кто признавал, что Дьедонне переходил грань закона. В итоге государство встало однозначно на позицию против комика, и общество в целом это приняло. Однако с межрелигиозной рознью все кажется менее однозначным и то, что у нас, например, понимается под «оскорблением чувств верующих» в действительности есть противное от религиозной толерантности и свободы совести. В России влепили «двушечку» девчонкам за танцы в православном храме. А сейчас российский МИД тыкает Западу в морду ценностью свободы слова, заводя свою старую пластинку про двойные стандарты. Означает ли это, что Россия встала на сторону журналистов, публиковавших карикатуры на пророка Мухаммеда? И нет ли здесь двойных стандартов, которыми Кремлю так удобно руководствоваться, в одних случаях, защищая верующих от оскорбляющих, а в других – оскорбляющих от верующих? Кстати, вспомним, как генпрокуратура пыталась «дать правовую оценку» волгоградской газете, напечатавшей религиозные карикатуры. В итоге газету закрыли и через пару месяцев открыли, но в качестве учредителя уже выступали городские власти. А защитница свободы слова на полной ставке Елена Зелинская (которая в 2005 году скандальный закон об НКО называла «самым либеральным в мире») радостно рассказывала, как своевременно журналисты осознали свои ошибки и впредь будут осторожнее.

Рассуждения о ценностях в итоге снова ведут к вечному поиску национальной идеи. Получается, что у Франции такая национальная идея есть, и для этого не нужно писать философские трактаты, проводить просветительскую работу с редакторами СМИ, давать рекомендации ручным экспертам. Единое понимание национальной идеи, как фундамента широкого общественного консенсуса либо есть, либо его нет. Именно поэтому в одних странах сменяемость элит будет осуществляться посредством выборов, сохраняющих фундаментальную преемственность, а в других странах – с майданами, революциями и переворотами. Носителем национальной идеи, как и единственным источником власти является народ, который либо берет на себя ответственность определять рамки допустимого для политиков, либо самоустраняется, допуская возможности паразитировать на общественных и политических институтах. И кончается это, если не революцией, то 1991 годом. Кажется, Россия еще только в самом начале пути взросления нации, и в этом, все же есть хоть что-то обнадеживающее.

Оставьте комментарий

Filed under Mes Articles